пятница, 24 ноября 2017 г.

24 НОЯБРЯ (Милосердие). НЕДЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ. ЕПИСКОП МИРИЕЛЬ

В 1815 году преосвященный Шарль-Франсуа-Биенвеню-Мириель был епископом в Д.
Однажды в дверь епископского дома кто-то постучался.
— Войдите, — отозвался епископ.
Дверь отворилась разом настежь со всего размаха, как будто ее из всех сил толкнули снаружи.
Вошел человек, сделал шаг вперед и остановился, не за­творяя за собой двери. За плечами у него был ранец, в руках он держал палку. Лицо его было смелое, сердитое, утомлен­ное и грубое. Огонь камина освещал его.
Епископ спокойно смотрел на вошедшего. Он только что раскрыл рот, собираясь спросить, что нужно, как вошедший, опершись обеими руками на палку и смерив глазами старика, заговорил:
— Вот. Имя мое Жан Вальжан. Я каторжник. Девятнад­цать лет провел на галерах. Четыре дня, как меня освободили, и вот иду в Понторлье, туда меня назначили. Четыре дня иду из Тулона. Сегодня прошел тридцать верст. Здесь в трактире меня выгнали за мой желтый паспорт. Пошел в другой трак­тир, и там меня не приняли. «Убирайся!» — говорят. Пошел в тюрьму — сторож не впустил. Пошел в собачую конуру — со­бака укусила меня и выгнала, словно и она — человек, словно и она узнала, кто я. Хотел ночевать в поле — да темно, поду­мал — соберется дождь, и вернулся в город, чтобы прилечь где-нибудь под воротами. Совсем собрался лечь спать на ка­менной скамье, да какая-то старушка показала мне вашу дверь и говорит: «Постучись туда!» Я и постучался. Что здесь у вас? Трактир? У меня деньги сто девять франков есть, зара­ботанные на каторге. Я заплачу. Деньги есть. Я устал, ведь прошел тридцать верст, да и голоден. Что ж, оставаться?
— Мадам Маглуар, — сказал епископ своей служанке, — поставьте еще прибор.
Путешественник сделал три шага вперед и пододвинулся к лампе, стоявшей на столе.
— Послушайте, — сказал он, как бы не поняв хорошенько распоряжения. — Вы расслышали, что я каторжник? Прямо с каторги, — он вынул из кармана и развернул желтый лист. — Вот мой паспорт. Желтый — видите. Из-за него меня отовсю­ду выгоняли. Хотите, прочитайте? Я умею читать, на каторге выучился. Там есть школа для желающих. Посмотрите, что написано: «Жан Вальжан, освобожденный от каторги, уроже­нец... » это вам все равно. «Пробыл на каторге девятнадцать лет. Пять лет за кражу со взломом; четырнадцать за четыре попытки к побегу. Очень опасный». Вот все и гонят меня вон-а вы впустите меня? А то нет ли у вас конюшни?
— Мадам Маглуар, постелите чистое белье на постель в алькове.
Мадам Маглуар ушла исполнять приказание. Епископ обернулся к посетителю.
— Сядьте, сударь, и обогрейтесь. Мы сейчас будем ужи­нать, во время ужина вам приготовят постель.
Путешественник, очевидно, понял. Выражение лица его, угрюмое и жестокое, перешло в удивленное, недоверчивое, радостное, и он принялся бормотать, как человек, сбитый с толку:
— Вот как? Вишь ты! Так оставаться? Не гоните меня! Ка­торжника! Называете сударем. Говорите «вы», а не «ты»! Не говорите: ступай прочь собака, как говорили мне все. Я ждал, что вы меня вытолкаете. Потому-то я уж сразу и сказал вам, кто я такой. А вы зовете ужинать и постель с бельем, как у всех! Девятнадцать лет я не спал в постели! Хорошие же вы люди! Извините, господин трактирщик, как ваше имя? Я за­плачу, сколько бы вы ни потребовали. Вы честный человек. Ведь вы трактирщик?
— Я священник, — ответил епископ.
— Священник! — возразил каторжник. — Вы, верно, свя­щенник этой большой церкви? В самом деле, одурел же я, что не заметил вашей скуфьи.
Говоря это, он положил в угол ранец и палку, спрятал паспорт в карман и сел.
Пока он говорил, епископ встал и запер дверь, оставшую­ся незатворенной.
Мадам Маглуар вернулась. Она принесла еще прибор и поставила его на стол.
— Мадам Маглуар, — сказал епископ, — поставьте при­бор поближе к огню, — и, обращаясь к гостю, прибавил: — ночной ветер холоден в Альпах. Вы, сударь, верно, прозябли?
Всякий раз, как он произносил слово «сударь» своим се­рьезным, кротким голосом, лицо каторжника сияло.
Сказать каторжнику «сударь» — то же, что подать стакан воды жаждущему. Унижение жаждет уважения.
— Как эта лампа тускло горит! — заметил епископ. Мадам Маглуар поняла и отправилась в спальню еписко­па за серебряными подсвечниками, которые принесла с зажженными свечами и поставила на стол. Она знала, что епи­скоп любил, чтобы их зажигали, когда у него были гости.
— Добрый вы, — сказал каторжник, — не презираете меня. Приняли меня. Я не скрыл от вас, откуда я и кто я.
Епископ ласково взял каторжника за руку: «Вы могли и не говорить мне, кто вы. Этот дом не мой, а божий. Эта дверь не спрашивает у входящего, есть ли у него имя, а есть ли у него горе. Вы страдаете, вас мучают голод и жажда, милости просим, входите. Я вас принимаю не у себя, здесь хозяин тот, кто нуждается в крове. Все, что здесь есть, — все ваше. Для чего мне знать ваше имя? Прежде чем вы назвали себя, я уже знал, как вас назвать».
Гость с удивлением взглянул на него.
— В самом деле? Вы знали, как меня зовут?
— Да, — ответил епископ, — я знал, что вас зовут моим братом.
— Да, я был голоден, когда вошел сюда, — сказал гость, — но вы так удивили меня, что и голод прошел! Епископ взглянул на него и спросил:
— Вы очень страдали?
— Ах, красная куртка, ядро, привязанное к ноге, доска вместо постели, холод, жара, работа, палочные удары, двой­ные кандалы за всякий вздор, карцер за слово ответа и цепи даже в постели, даже в больнице. Собаки, собаки и те счас­тливее! И это девятнадцать лет. Теперь мне сорок шесть лет. Ступай живи с желтым паспортом!
— Да, — сказал епископ, — вы вышли из места печали. Но послушайте, на небе будет больше радости ради заплакан­ного лица раскаявшегося грешника, чем ради незапятнанной ризы ста праведников. Если вы вынесли из этой обители страдания злобу и ненависть против людей, вы достойны со­жаления; если же вы вынесли чувства кротости, мира и снис­хождения — вы лучше всех нас.
Между тем мадам Маглуар принесла ужин. Лицо епископа приняло вдруг веселое выражение гостеп­риимного хозяина.
— Пожалуйте за стол, — сказал он с оживлением, с каким обыкновенно приглашал гостей к столу.
Епископ прочел молитву, потом разлил суп. Гость жадно принялся за еду.
— Мне кажется, что чего-то недостает за столом, — вдруг сказал епископ.
Действительно, мадам Маглуар подала на стол только три необходимых прибора. Между тем вошло в привычку класть на стол все шесть серебряных приборов, когда ужинает кто-нибудь из посторонних.
Мадам Маглуар поняла намек, молча вышла и чрез мгновение приборы, потребованные епископом, блистали уже на скатерти, симметрично разложенные перед каждым из сидя­щих за столом.
После ужина епископ взял со стола один из серебряных подсвечников, подал второй своему гостю и сказал:
— Я провожу вас в вашу комнату.
Каторжник пошел за ним. В ту минуту, как они проходи­ли по спальне, мадам Маглуар прятала серебро в стенной шкап, находившийся над изголовьем постели епископа. Она делала это всякий вечер, перед тем как идти спать.
Епископ довел гостя до алькова, в котором была приго­товлена чистая постель, поставил подсвечник на столик и, пожелав ему спокойной ночи, удалился.
Когда на соборной колокольне пробило два часа, Жан Вальжан проснулся. Его разбудило то, что постель была слишком мягка. Он уже двадцать лет не спал на хорошей по­стели, и хотя он лег не раздеваясь, но слишком непривычное ощущение мешало ему крепко заснуть. Много различных мыслей приходило ему в голову, но одна постоянно возвра­щалась и заслоняла другие: он заметил шесть серебряных приборов и большую суповую ложку, положенные мадам Маглуар на стол. Эти приборы не давали ему покоя. Они ле­жали тут, в нескольких шагах от него. Проходя по спальне, он видел, как старая служанка прятала их в шкапчик над изголо­вьем постели. Он хорошо приметил шкапчик. Он находился на правой руке по выходе из столовой. Приборы были мас­сивные, из старинного серебра; продав их, он мог выручить вдвое больше того, что заработал в течение своего девятнад­цатилетнего пребывания на каторге.
Он провел целый час в колебаниях и в борьбе.
Пробило три часа. Он раскрыл глаза, приподнялся на по­стели, протянул руки и ощупал ранец, брошенный им в угол алькова, потом спустил ноги и сел.
Он оставался несколько минут в раздумье в этом положе­нии, потом встал на ноги, еще несколько минут постоял в не­решительности, прислушиваясь: в доме все было тихо. Затем сунул башмаки в карман, затянул ранец ремнями и взял его на плечи. Сдерживая дыхание и осторожно ступая, он направился к соседней комнате, служившей спальней епископу. Дверь спальни была притворена: епископ даже не запер ее за собой. Жан Вальжан нахлобучил на лоб шапку и быстро, не глядя на епископа, прошел прямо к шкапчику. Ключ торчал в дверце, он отворил ее; первая вещь, бросившаяся ему в глаза. была корзина с серебром; он взял ее, прошел через комнату быстрыми шагами без всяких предосторожностей и, не обращая внимания на производимый им шум, дошел до окна и, схватив свою палку, перешагнул через подоконник, сунул се­ребро в ранец и, быстро перебежав сад, перелез через забор и скрылся.
На следующий день на восходе солнца епископ прогули­вался по саду. Мадам Маглуар прибежала к нему в тревоге.
— Ваше преосвященство! Он ушел и унес наше серебро. Глядите, вот он перелез тут!
Епископ стоял с минуту молча, затем, подняв задумчивый взор, кротко сказал:
— Прежде всего надо еще спросить, наше ли было сереб­ро? Я давно неправильно держал его у себя; оно принадлежит бедным. А этот человек бедный.
Немного времени спустя епископ сел завтракать за тот же стол, за которым накануне сидел Жан Вальжан.
Он только собирался встать из-за стола, как в дверях раз­дался стук.
— Войдите, — отозвался епископ.
Двери отворились. Три человека держали за ворот четвер­того. Трое людей были жандармы, четвертый — Жан Валь­жан.
Епископ приблизился к ним со всей живостью, какую до­зволял ему его преклонный возраст.
— Ах, это вы! — сказал он, глядя на Жана Вальжана. — Очень рад вас видеть. Послушайте, однако, я ведь подарил вам подсвечники, они серебряные, как и все остальное. Отче­го вы не взяли их вместе с приборами?
Жан Вальжан поднял глаза и посмотрел на епископа с вы­ражением, которого не может передать ни один человеческий язык.
— Так этот человек говорил правду, ваше преосвященст­во? — спросил жандарм. — Мы встретили его: он имел вид беглеца. Мы задержали его, обыскали и нашли серебро...
— И он сказал вам, — проговорил епископ, улыбаясь, — что это подарил ему старик-священник, пустивший его на ночлег? А вы привели его сюда? Это недоразумение.
— Следовательно, мы можем отпустить его?
— Без сомнения, — отвечал епископ.
Жандармы выпустили Жана Вальжана, который попятился.
— Правда ли, что меня освобождают? — проговорил он беззвучно, как говорят люди во сне.
— Да, тебя отпускают, разве ты не слыхал? — сказал один из жандармов.
— Мой друг, — обратился к нему епископ, — прежде чем вы уйдете, возьмите же ваши подсвечники. Вот они.
Он подошел к камину, взял серебряные подсвечники и подал их Жану Вальжану.
Жан Вальжан трясся всем телом. Он машинально взял подсвечники и растерянно смотрел на них.
— Идите с миром! — сказал ему епископ. — Кстати, мой друг, если вы еще придете, то лишнее ходить через сад. Вы можете всегда приходить и уходить в дверь с улицы. Она за­пирается днем и ночью на щеколду.
Затем, обращаясь к жандармам, он прибавил:
— Господа, можете идти.
Жандармы удалились. Жан Вальжан чувствовал, что он близок к обмороку.
Епископ подошел к нему и сказал шепотом:
— Не забывайте, не забывайте никогда вашего обещания:
вы дали слово употребить эти деньги на то, чтобы сделаться честным человеком.
Жан Вальжан, не помнивший никаких обещаний, сму­тился. Епископ произнес эти слова с особенным ударением. Он продолжал торжественно:
— Жан Вальжан, брат мой, отныне вы перестаете принад­лежать злу и поступаете во власть добра. Я купил вашу душу. Изгоняю из нее дух тьмы и вручаю ее Богу.

Виктор Гюго

В удивительный город пришел герой рассказа: если туда попадает человек из преступной среды, он там не найдет таких же как он - всех таких отовсюду гонят. Дорога открыта только в церковь. Очень интересные здесь можно сделать выводы для изучения истории.